NONSENSE

2 Просмотры
Издатель
фантастический сказка
декламация
lecture
童話 朗読//Субтитры//Андрей Черноморченко. Интерферотрон Густава Эшера. Океанский прибой колыхал прибившийся к берегу кал аквалангиста. Густав сидел в шезлонге, вдыхал вечерний воздух и рассеянно смотрел на мутно-зеленую волну, катившую на своем гребне надувной матрас с полуразложившимся мальчиком. Две недели назад еще одного соседского ребенка, когда тот запускал воздушного змея, унесло порывом ветра далеко за пики гор. В запасе у родителей оставалось еще трое. Густав с облегчением подумал о том, что Эвелина, с которой их связывало уже более двух с половиной лет совместной жизни, даже не задумывается о потомстве. Он поменял диск в переносном проигрывателе. Из динамика тихо потянулась пронзительная вторая часть 3-й симфонии Вагнера. Густав любил старых мастеров и сейчас, затаив дыхание, вслушивался в лирическую тему, которую деликатно выводил контрфагот. Чуть позже вступили скрипки и флейты - тревожное предзнаменование грядущих бурь, завершавшихся к финалу Andante ma non troppo очистительным катарсисом и успокоением. Удар гонга на отметке 6:37 по индикатору неизменно вызывал у Густава трепетное томление и слезу. Уйдя пару лет назад в отставку по состоянию здоровья и получив приличное выходное пособие, Густав почти все средства потратил на собирание обширной фонотеки, воплотив свою давнишнюю мечту. Музыка для него непременно асоциировалась с каким-нибудь личным переживанием, обычно печальным, и вызывала неуправляемый поток эмоций. Эвелина часто уже глухой ночью, выйдя к берегу, обнаруживала мужа в состоянии глубочайшего эстетического транса, с пеной на губах скрючившимся в промокшем насквозь сидении шезлонга. Она доставала тогда из проигрывателя ненавистный ей диск, ломала его и втаптывала золотистые кусочки глубоко в песок, после чего окатывала Густава морской водой. Придя в сознание, он сразу же протягивал руку за пластинкой, и, не обнаружив ее, вопросительно смотрел на Эвелину, которая указывала на облезлую чайку, при свете фонаря ловившую мух над песком: "Ты же знаешь, Гуги, до чего эти твари падки на всякие сверкающие безделушки". Дома у них собралось уже порядочно пустых пластиковых коробок, наверное, треть коллекции. Густав обреченно кивал головой; Эвелина помогала ему подняться и, опираясь на ее плечо, он медленно шел к невысокому двухэтажному домику, стоявшему на обрывистом склоне. Их жилище было оборудовано всеми типовыми приспособлениями, которые полагалось иметь каждой семье на исходе XXIII века, хотя внешне ничем не отличалось от скромного дачного коттеджа трехвековой давности. Эвелина страстно увлекалась антиквариатом и, помимо постоянных экскурсий на ближайшую свалку ради поиска древних безделушек, приложила все старания, чтобы отделать дом сообразно своим представлениям о старине. Покатая крыша с поросшей мхом черепицей представляла собой искусно закамуфлированную многоячеистую антенну с солнечными батареями. Микроплазменный светильник у входа имитировал архаичный люминесцентный фонарь, и Эвелина затратила массу времени и нервов, чтобы добиться того самого "рыбьего" оттенка, о котором читала в старинных романах. Густав периодически собирался ей сказать, что это освещение весьма напоминает ему интерьеры криминалистической лаборатории, куда ему приходилось столь часто наведываться за свою недолгую карьеру внештатного консультанта департамента полиции. Однако он все время сдерживался, понимая, что Эвелина может не на шутку обидеться, - она была истово уверена в необходимости создания именно такого семейного гнезда, наподобие тех, что регулярно рекламировали по холовизору как последнее веяние в домостроительстве. Пока Густав приходил в себя, сидя на скамейке у высохшего бассейна, Эвелина открывала дверь с фальшивым глазком, надтреснутым аптекарским колокольчиком и тщательно приклеенным ржавым висячим замком. К двери также была приделана табличка: "Доктор Захарий Якобсон, гомеопатия и иглоукалывание". Это был настоящий артефакт середины XX века, гордость Эвелины, выуженная ею из-под обломков многоэтажного здания в Мертвой зоне. Ни она, ни Густав понятия не имели, кто был доктор Якобсон. А если бы Эвелину спросили, что такое гомеопатия или иглоукалывание, она наверняка не смогла бы ответить, - новейшие свойства человеческого организма давно исключили потребность в медицине, а эпизодические функциональные расстройства по мере возможности устранялись органомеханиками. В отличие от нее, Густав глубже знал историю, хотя это и не имело прямого отношения к его профессии. Поэтому он всегда с легким содроганием входил в собственный дом, где мебель угрожала рассыпаться (очень дорогой, купленный по случаю гарнитур, выпускавшийся на территории под названием "Молдавия" в 1970-х годах), в углу громоздился огромный пыльный рояль Smirnoff с полопавшимися струнами и почерневшими клавишами, а на стене висел аутентичный, но полностью выцветший календарь за 1997 год с изображением неведомой девушки по имени Шифер. Эвелина помогала Густаву раздеться, и, пока он принимал душ, разводила в камине огонь и подогревала на нем побитые молью и истоптанные за последние двести пятьдесят лет множеством пахучих ног теплые тапочки мужа. Она знала, что так было принято в стране, именовавшейся Англия, и свято соблюдала этот ритуал каждый вечер, хотя ее тошнило слегка от испарений, распространявшимися двумя мохнатыми и туповатыми заячьими мордочками с обтрепанными ушами. Густав же всегда с трепетом просовывал в заячьи недра свои конечности, подозревая, что в их глубинах гнездится какой-нибудь древний свирепый грибок, который в один прекрасный день разъест ему ноги по самый пояс. Однако он и заикнуться не смел насчет покупки обычных шлепанцев, наверняка стоивших раз в двадцать дешевле этой раритетной рвани. - Чаю, дорогой? - Да, дорогая. Их диалоги своей скудостью напоминали древние телевизионные сериалы. В принципе говорить им особенно было не о чем; они часто ощущали необязательность своих отношений. Оба были достаточно обеспеченны, до брака каждый был вполне независим, да и сам институт супружества за истекшие годы подвергся столь значительной эрозии, что многими воспринимался как курьезный пережиток и чаще всего сводился к недолговечному совместному проживанию. Необходимость семейных связей для воспроизводства потомства была отвергнута всем бурным ходом развития генной инженерии и компьютерных технологий. На пересечении этих двух наук, начиная с 2075 года, появилась возможность считывания полного биологического кода любого индивидуума с последующей генерацией, что сделало бессмысленными преступления против личности и в общем-то отменило смерть: при подаче заявки в ближайший биопункт о гибели или естественной кончине кого-либо из родственников через два дня приезжала точная копия усопшего, здоровая и помолодевшая. Процесс в дальнейшем был еще более автоматизирован благодаря вживлению в черепную коробку радиобуйков, начинавших подавать сигналы в случае прекращения жизнедеятельности хозяина, и новый экземпляр изготавливался и отсылался автоматически. Спустя пятнадцать лет параметры каждого жителя планеты были внесены в центральный банк биоданных. Это позволило с абсолютной точностью предсказывать характеристики потомства, а еще через двадцать лет успехи химического синтеза привели к появлению первых полностью искусственных детей: потенциальная мать выбирала отца по каталогу и через три дня получала ребенка требуемого возраста (от одних суток до 15 лет), вычисленного программным способом на основании кодов обоих "родителей" и полностью выращенного фабричным способом из органического киселя. Поскольку отцом мог быть кто угодно, даже не догадываясь об этом, то традиционная семья бесповоротно потерпела крах, а размножение и секс в массовом сознании окончательно стали совершенно несвязанными понятиями. Подавляющее большинство населения, естественно, предпочитало получать детей уже достаточно взрослыми, дабы избежать неприятной возни с неуправляемой молодой порослью. Вскоре выяснилось, что новое поколение землян появляется на свет сразу в возрасте двенадцати лет и старше. Еще лет через тридцать оказалось, что в программе искусственного размножения имелся небольшой дефект, и всем людям отныне потребуется постоянная генная коррекция с помощью встроенных в тело органических микропроцессоров. Это заодно исключило всякую возможность получения детей устаревшим традиционным способом. В ходе последовавшей затем шестой мировой войны центральный банк биологических данных был уничтожен, технология оказалась утерянной, и человечество осталось наедине со своими стареющими телами, все с меньшим успехом поддававшимися ремонту. Последний ребенок появился на Земле в 2157 году, почти 140 лет назад, - некоторые родители, подобно соседям Густава, с помощью ингибиторов роста тормозили развитие потомства, сохраняя сами благодаря постоянным инъекциям искусственную молодость и заодно - иллюзию семейной жизни. Густав отхлебнул из чашки отдававшей бергамотом жидкости и, повернувшись к панели холовизора, скомандовал: "То же, что и вчера". Голос из панели уточнил: ""Историю пятой мировой войны" Уильяма Хоггарта, открытую на 437-й странице?" Густав подтвердил свой запрос, и через несколько секунд на столике молекулярного синтеза появился его заказ. Иногда он задумывался над тем, что бы значила их повседневная жизнь без холовидения с его 36 тысячами каналов голографического изображения, неограниченной возможностью получения информации и материализации предметов. Холовизор мог заполнить неотличимой от реальности картинкой комнату любых размеров и доставить на дом заказ, выбранный из бесчисленного множества каталогов. Эвелина сидела возле "ящика", как его по старинке именовали, почти непрерывно, окруженная светящимися фантомами, которые занимали почти все пространство первого этажа. Бесконечное разнообразие зрелищ обеспечивалось тем, что программы последние лет сто пятьдесят произвольно генерировались компьютерами на центральной студии. Станция холовидения не имела ни камер, ни павильонов, ни дикторов, и красочные образы, возникавшие в воздухе перед панелью "ящика", были результатом хитрого машинного кода, заставлявшего один компьютер на лету сочинять вестерн или мелодраму, другой - устраивать лотерею, третий - транслировать музыкальную передачу и так далее. Сигнал в дом перебрасывался через спутник, и все домашние холовизоры были объединены в глобальную сеть. Любая программа сохранялась в памяти компьютера и повторялась только в том случае, если ее смотрело минимум пять тысяч зрителей. Это означало, что Эвелина была обречена только на новинки, поскольку население земного шара к тому времени не превышало полумиллиона человек. Густав давно усвоил, что жену, сидящую у холовизора, не стоит трогать. Она была энтузиастом зрелищ и трепетно верила всему, что ей показывали. Попытки указать на очевидный абсурд в какой-нибудь программе приводили к вспышкам неконтролируемой ярости, после чего они могли днями не разговаривать. Густаву в эти моменты очень сильно хотелось заказать по холовизору африканскую мамбу и подбросить ее Эвелине в душ. К сожалению, он знал, что почечный микропроцессор заблокирует распространение токсина, и, в худшем случае, после легкого расстройства желудка супруга закатит грандиозный скандал с угрозами окончательного выяснения отношений. Густав не любил женские вопли. Он взял со столика книгу, еще теплую после синтеза. Неудобной особенностью холовизора, которую уже некому было исправить после недавней опустошительной войны, было то, что все заказываемые предметы оказывались недолговечны и рассыпались спустя несколько часов. Густав уже в пятидесятый раз запрашивал одно и то же издание. Всякий раз оставляя его на своем ночном столике, он к утру обнаруживал лишь толстый слой зеленоватой пыли. По этой же причине дома у них никогда не было ни запасов продовольствия, ни кухонной утвари, - Эвелина все получала прямо на стол по последним рекламным холокаталогам "высокой кулинарии". Продукты идеально соответствовали обмену веществ нового человека: моча у Густава и Эвелины была неизменно бирюзового цвета, а фекалии напоминали горсть жемчуга и источали мускусный аромат. Все вещи в их жилище, включая одежду, были по крайней мере трехлетней давности, полученные на дом еще до того, как на холовидении начались неполадки. На 437-й странице Хоггарт писал: … Оттесненные на Южный полюс формирования 10-й моторизованной генетической дивизии "Мертвый кузнечик" вынуждены были перейти к круговой обороне. Ощущая нехватку личного состава, командир дивизии полковник Дж. Рама Рао распорядился о срочной рекультивации наличествовавшего поблизости в избытке поголовья пингвинов. В течение двух дней непрерывной работы полевой лаборатории удалось произвести 4000 единиц бронированных огнедышащих королевских пингвинов, а также 500 единиц легких истребительных авиационных топориков. С получением сообщений о приближении к Земле Грэма десантных кораблей экологической бригады "Гринспун", выдвинувшихся из Порт-Стэнли, полковник Дж. Рама Рао отдал приказание 1-й бригаде боевых страусов занять позиции в районе лагеря Мирный, 2-й бригаде легких минометных шакалов - отойти к станции Хопкинса и быть готовой к маневру для охвата противника в районе предполагаемой высадки… Внимание Густава отвлек пронзительный визг жены. Было поздно, и холовизионные компьютеры, согласно древней традиции, выдавали только триллеры и фильмы ужасов. Перед Эвелиной разворачивался напряженный сюжет - на балу у короля Людовика царило смятение, вызванное появлением в Версале огромного тиранозавра. Омерзительное животное уже успело поглотить несколько фрейлин, не обращая никакого внимания на трех мушкетеров, царапавших шпагами его ляжку. В самый эффектный момент, когда трехмерная пасть зверя уже была занесена над Эвелиной, а вся гостиная сотрясалась от оглушительного рыка, фильм прервался рекламой. Эвелина облегченно вздохнула и заказала холовизору кофе по-норвежски. "Ты не находишь, Гуги, что в этой картине они пускают слишком много крови?" - спросила она, перехватив мужа, пытавшегося скрыться на цыпочках в спальню. "По-моему, нет. Ничуть не страшнее того, что ты смотрела во вторник." Густав всегда недоумевал, как после недавней войны его жену могло тянуть к подобным зрелищам. Очевидно, дело было в компенсирующем действии вспомогательного мозгового блока, корректировавшего неприятные воспоминания. По "ящику" рекламировало свои услуги агентство досуга и эротических развлечений. Ни самого агентства, ни людей, выставлявших через него свои тела напоказ, давно уже не существовало, а компьютер на холовизионной станции имитировал рекламу, чтобы заполнить эфирное время так, как когда-то полагалось сеткой вещания. Перед Эвелиной на персидском ковре вращало телом обнаженное существо женского пола с колоссальными молочными железами и нахальными козьими глазами. Голос диктора восторгался за кадром: "Параметры тела согласно спецификациям No 67 "Сводного сексуального каталога"! Расширенный генитальный интерфейс со встроенным кэшем пятнадцатого уровня на восемьдесят терабайт и универсальная бисексуальная шина с турбоускорителем на базе 905-го процессора!" По тому, как Эвелина иногда по утрам выметала из дому особо мощное количество зеленой пыли, Густав догадывался, что его жена, пока он спит, тайком синтезирует некоторые поразившие ее воображение экземпляры, остатки кода которых сохранились на станции, - очевидно, из тяги к экзотике. Ревновать здесь было смешно - холовизионные особи имели чудовищные умственные дефекты, да Густав и не претендовал на абсолютную супружескую преданность. Его параметры по каталогу вряд ли могли поразить кого-нибудь, а предстательная микросхема была повреждена и действовала с перебоями. Впрочем, оценивая свои внешние данные в зеркале ванной во время умывания перед сном, Густав заключил, что на фоне реально существующих мужчин он выглядел очень даже неплохо и в некоторых ситуациях, особенно под воздействием алкоголя, мог представлять определенный интерес для женщин. Он имел все необходимые параметры по 98-й спецификации: 185/95, густые темные волосы без признаков лысины, белоснежные зубы и синие глаза. Однако органомеханик, к которому он обратился полтора года назад, жалуясь на боли в паху, сказал ему, что такой, как у него, травматический простатит больше не ремонтируется, скоро вылетят остальные блоки, откуда я вам возьму запчасти, все вокруг развалилось и вообще будьте счастливы, что не подыхаете в мучениях, как давно положено по возрасту. Густав был сражен этой грубостью, но Эвелине ничего не сказал и приготовился к тихому тлению. В их поселке уже было несколько случаев смертей из-за отказа органоэлектроники, - производство комплектующих было остановлено войной, а после массовой эвакуации на другие планеты судьба оставшихся в колыбели цивилизации землян никого не волновала. К счастью, сохранился еще небольшой запас химикатов, позволявших продлевать агонию. Да и смерть была совсем не той, что в старые времена: покойники полностью, до порошкообразного состояния, разлагались в течение полутора часов, распространяя при этом запах корицы. Похороны в результате превратились в развлекательное мероприятие, на котором виновник торжества помещался голым в прозрачную пластиковую коробку и устанавливался в центр гостиной, будучи чем-то вроде цветочного попурри, а шумные гости, булькая коктейлями, оживленно наблюдали и комментировали вслух все малейшие нюансы разложения. Трудность состояла в том, чтобы вовремя всех оповестить и успеть собраться прежде, чем стремительные процессы окисления превратят недавнего знакомого в вещество, смахивающее на порошок для чистки раковин. Завершив вечерний туалет, Густав забрался с книгой в кровать. Будильник показывал три часа ночи, но заснуть все равно не получилось бы - спальня сотрясалась от доносившегося снизу победного рева зверя, разорвавшего за ноги, как жареного цыпленка, кардинала де Ришелье. … Соорудив на своей базе в Порт-Стэнли несколько десятков полевых биопунктов, экологи в считанные часы смогли отмобилизовать шесть морских пехотных батальонов смерти. Отличавшийся нечеловеческой жестокостью командующий экологов, доктор биологических наук вице-адмирал З. Кронненберг, распорядился о непременном уничтожении в ходе предстоящих боевых действий всех людей, включая пленных, и отпуске на волю после воспитательной работы животных, не оказывающих сопротивления. Утро 15 ноября выдалось крайне неблагоприятным для морских операций с точки зрения погодных условий. Шторм достигал семи баллов, а частые поздней осенью в этом районе ураганные порывы ветра разметали парусный флот экологов. Семимачтовый флагманский корабль "Пенициллин", не в силах противостоять ударам волн, был отнесен к мысу Горн, где налетел на скалы и затонул, унеся на дно весь штаб во главе с адмиралом З. Кронненбергом. Остатки бригады были вынуждены рубить мачты на кораблях и покорно ждать своей участи. Из 35 кораблей и судов, вышедших из Порт-Стэнли, к вечеру 17 ноября на плаву оставалось лишь семь. Таким образом, десантная операция, которая должна была, по замыслу командования экологов, переломить ход боевых действий в Антарктике, оказалась проваленной, и инициатива на ближайшие три недели перешла к союзным генетическим войскам… Густав охотно читал всевозможную мемуарную и историческую литературу, хотя подозревал, что ежедневно появляющиеся тома не совсем соответствуют оригиналам. Та же "История" Хоггарта периодически имела то 600, то 580 а иногда и 535 страниц. Густав определенно помнил, что вчерашний Хоггарт, в отличие от нынешнего, симпатизировал экологам и на той же странице писал о триумфальной высадке десанта и бесславном разгроме генетиков, для которых Антарктида стала братской могилой. Кто знает, может, отвечавший за синтез исторической литературы компьютер завидовал своим творческим собратьям, неустанно заполнявшим эфир комедиями, мыльными операми и прочей всячиной, и иногда решался по своему разумению разнообразить заказ. Густав был нисколько не против. Он вполне понимал случайный и относительный характер всякой информации, у истоков которой, как правило, находились личности со скромными интеллектуальными и сомнительными нравственными достоинствами, например, тот же самый У. Хоггарт, на обложке книги преподнесенный как "крупнейший специалист в области военной истории, общепризнанный эксперт по военным действиям корпуса боевых осьминогов на Атлантике". Зная немного нравы научного мира, Густав был уверен: Хоггарт просто монополизировал тему и трудами невидимых ассистентов потихоньку соорудил себе маленький литературный мавзолей. Хотя кого, по большому счету, волновали события, происходившие сто или двести лет назад, или же количество трупов, наваленных тем или иным военачальником. Листая книгу, Густав подумал, что он, вероятно, - один из последних историков-любителей на этой планете. Ведь известно: если ты чего-нибудь не знаешь, то этого с таким же успехом и не происходило, а если ты что-либо узнал, то это - наверняка обман. Элементы случайности и сам случай были в свое время для Густава, дипломированного физика-онтолога, объектом профессиональных исследований. Ему принадлежала разработка теории события как основополагающего элемента мироздания, а придуманное им устройство визуальной реконструкции прошлого на базе замера интерферирующих пост-событийных волн некоторое время успешно применялось полицией. "Интерферотрон Эшера" - так назывался размером с небольшой чемоданчик прибор, позволявший при помощи пяти датчиков, расставленных вокруг места преступления, получать на экране сносного качества движущуюся картинку происшедшего. Полицейские чины поначалу с подозрением отнеслись к устройству, однако все сомнения рассеялись после краткой демонстрации в кабинете начальства: Густав разбросал по периметру комнаты датчики, и перед восторженными зрителями развернулась десятидневной давности картина неистового соития во время ночного дежурства двух полицейских сержантов. Изобретение дорого обошлось Густаву Эшеру, - хотя данные интерферотрона не могли привлекаться в качестве улики ввиду экспериментального характера прибора, детективы постоянно им пользовались во время расследований, и один маньяк, отпущенный на каникулы из тюрьмы, где отбывал пожизненный срок за пятнадцать садистских убийств, отомстил внештатному консультанту, подкравшись к нему на улице и лягнув в промежность острым клинком, торчавшим из каблука. С тех пор сексуальный потенциал Густава вследствие повреждения стал стремительно убывать; за этим потянулись другие недомогания, и ему даже пришлось написать прошение об отставке с должности заместителя начальника лаборатории каузативных исследований при университете Аконкагуа, хотя эта работа имела более чем вольный характер и даже не требовала постоянного присутствия. Проблемы его здоровья уже никого не волновали, так как все трезвомыслящие земляне, включая научный мир, полицию и преступников, телепортировали на ближайшие планеты, - после непрерывных войн между генетиками и экологами льды на полюсах растаяли, Африка, расколовшись, ушла на дно, уровень мирового океана поднялся на три километра, и для обитания остались лишь небольшие высокогорные участки. Еще лет за сто двадцать до этого террористические организации экологов "Гринпистол" взорвали все нейтронные силовые станции и залили фуназолом наиболее крупные нефтяные скважины, из-за чего обширные пространства Европы, Северной Америки и Ближнего Востока превратились в безжизненные пустыни. Единственными приемлемыми для жилья районами оказались Анды и Гималаи; остатки цивилизации еще наблюдались кое-где в Малой Азии. После увольнения Густав забросил интерферотрон в подвал, хотя и собирался до этого расширить блок памяти, что позволило бы заглядывать в более далекое, на несколько десятков тысяч лет, прошлое. Он вполне смирился со своей судьбой, такой же, как и у соседей: спокойная жизнь, холовизор как единственное утешение и, главное, не терзать себя вопросами и радоваться тому малому, что осталось. Совместное существование с Эвелиной его вполне удовлетворяло. Она отвечала всем требованиям, которые среднестатистический мужчина мог предъявить к своей подруге, - поддерживала светский разговор без явных признаков кретинизма, прощала мужу мелкие слабости, не досаждала глупыми бытовыми вопросами и умела быть незаметной. У каждого из них случались бисексуальные внебрачные интрижки, но их имели все - как с холовизионными фантомами, так и с соседями - просто со скуки, не ревнуя и моментально о них забывая. Густава отвлекли от книги особо яростные вопли ящера, отмучившегося на нижнем этаже. Заиграла жизнерадостная музыка, знаменовавшая наступление счастливого конца; Эвелина скомандовала холовизору выключиться и вскоре появилась на пороге спальни. Хотя Густав и так знал, что все фильмы обречены на хэппи-энд, но, по супружеской привычке, обратился к жене: "Ну как, все окончилось хорошо?" - Да, Гуги. Ты даже представить себе не можешь, как они смогли избавиться от этого чудища. Эвелина явно была возбуждена увиденным. Страх в умеренных дозах часто действует лучше секса. - Наверняка они подмешали ему толченых алмазов в обед из гвардейцев кардинала или взяли на работу химерой в Нотр-Дам. А может быть, он оказался заколдованным принцем? - От тебя никогда не услышишь ничего, кроме злых шуточек, даже по самому серьезному поводу. Эвелина зашла в ванную и принялась энергично полоскать рот. Густав ждал, пока процедура будет закончена. - Эви, не сердись. Ты же знаешь, как я отношусь ко всяким кошмарам, в особенности придуманным посредственными программистами. Жена яростно сплюнула. - Эви? - Да. - Я весь во внимании и не буду больше язвить. - Хорошо, подожди секунду. Густав услыхал мелодичное журчание, усиленное акустикой унитаза. Эвелина затем недолго повозилась под душем и через пару минут запрыгнула к мужу под одеяло. - Ты плохой супруг, все время смеешься над своей доверчивой женой, и поэтому ничего я тебе не скажу. Пусть для тебя это останется тайной. Спокойной ночи! Она повернулась к нему спиной и мгновенно заснула. Густав нисколько не огорчился по этому поводу и продолжил чтение. Через страниц сто он почувствовал, как бумага неожиданно стала шершавой и начала рваться при перелистывании. Он встал, подошел к окну и, открыв его, резким движением бросил книгу вниз. Покатившись по обрыву, она сразу рассыпалась, и в неярком лунном свете было видно, как по берегу ветром далеко разнесло листки. Назавтра от книги, как от мальчика на матрасе, да и от самого матраса, уже не останется ни следа, и Густав втопчет их прах в песок, разбежавшись для прыжка в прохладный утренний океан. x x x Он смог заставить себя заснуть, лишь наглотавшись коньяку, запивая его "Мутон-Ротшильд", хотя знал, что на следующее утро его будет выворачивать наизнанку. Заползая на четвереньках на кровать и попутно наблюдая, как дешевая мебель в его загаженной холостяцкой комнатке медленно начинает вращаться, словно в вальсе, он лег ничком, чтобы не захлебнуться рвотой во сне, даже не погасив свет и не выключив "ящик". Джуд опять, как и неделю назад, увидел себя стоящим на краю пропасти, уходившей на сотни метров вниз. Далеко вокруг возвышались совершенно одинаковые, как близнецы, горы с плоскими, будто стесанными, вершинами; воздух был холоден и с какой-то неприятной коричневатой дымкой. Хотя пейзаж был знаком, Джуд не знал, в какой точке планеты находится и Земля ли это вообще. Он был одет в свою обычную полевую форму, но не имел при себе оружия и ранца. Джуд ущипнул себя за руку, увидел, как на ней стремительно образовался синяк, но ничего не почувствовал. "Это сон, - подумал он с облегчением и зачем-то посмотрел на свои босые ноги. - Мне, должно быть, холодно, потому что ступни посинели, и я шел издалека: кожа в кровоподтеках и струпьях". "Да, но я и так прекрасно знаю, что это сон, без всяких щипков. Зачем эти излишние проверки?" Вдруг он осознал: больше не следует задавать вопросов, необходимо действовать. Он нагнулся, будто собираясь поднять с земли камень, и резким рывком, слегка подпрыгнув, отвел ноги назад, но не упал, а остался лежать в воздухе лицом вниз, словно на чьей-то большой невидимой ладони. Он чувствовал - ему пора разгоняться и лететь дальше, и стал загребать руками, как бы пытаясь вынырнуть из воды. Эти движения быстро отнимали у него силы, но Джуд знал, что если не будет работать, его засосет на дно пропасти, где, скрытые туманом, клубились какие-то немыслимые, недоступные человеческому сознанию кошмары. Он начал еще яростнее грести, подобно утопающему, не замечая ничего вокруг, и даже почувствовал боль в плечах от напряжения. Наконец его вынесло куда-то вверх, высоко в небо, и он увидел под собой грозовые облака, вспышки молний, подсвечивавшие тучи изнутри. Впереди светило солнце, но оно было бледным, сморщенным и холодным. Джуд перевернулся на спину и застыл, отдыхая. Его несло по инерции вперед, как ему казалось, с огромной скоростью. Он чувствовал сопротивление ветра и не хотел тратить остаток энергии на продолжение подъема. Над ним было равнодушное светло-синее небо с крупными звездами, внизу, в разрывах облаков, были видны ярко-зеленые луга с несколькими пятнистыми коровами, тщательно расставленными, словно для рекламы шоколада. Джуд понял, что опасность миновала и ощутил блаженство, разлившееся по всему телу. Он решил немного пошалить и кувыркнулся пару раз, затем слегка опустился в штопор и опять взмыл. Усталость понемногу проходила. Ему вдруг показалось, что где-то, за пределами сна, осталось невыполненное задание, к которому предстоит вот-вот вернуться, а полет - всего лишь необычное, потустороннее средство доставки, кратковременная передышка перед тяжелым трудом. Джуд захотел подняться выше и сделал несколько взмахов руками, однако ощутил, что не может больше удерживать высоту и постепенно снижается. Скорость тоже стремительно уменьшалась. Это его не обеспокоило, - за свою жизнь он привык к скромной дозировке удовольствий. Единственное, чего он опасался, была вероятность столкновения с каким-нибудь высоким металлическим предметом на подлете к земле. Он не знал точно, что могло бы произойти в этом случае, но предчувствия имел нехорошие. Он упал в облака и выскользнул из них прямо над гротескным, почти средневековым городом. Дома сверху казались непропорционально вытянутыми, узкими, и Джуд осторожно маневрировал, часто отталкиваясь от крыш и стараясь не напороться на громоотводы. Взмахивая руками, он еще мог немного подыматься, но с каждым разом его баттерфляй становился все менее эффективен, и Джуд, как спущенный воздушный шарик, начал метаться вверх-вниз, ударяясь о карнизы и темные стекла окон. Его все время отбрасывало к каким-то металлическим столбам и проводам, натянутым между домами, и он делал отчаянные попытки зацепиться за деревья. Наконец, он успокоился на уровне второго этажа и стал медленно снижаться к брусчатке мостовой. Впереди была видна группа людей, очевидно, демонстрантов, с лозунгами на непонятном языке и высокими гибкими шестами, которыми они ловко жонглировали в воздухе. Джуд уже полностью утратил всякий контроль над своим полетом и безучастно фиксировал, как его относит в заваленный мусором подвал. Он еще несколько раз загреб руками, но смог подняться всего лишь на пару сантиметров, а возможности встать на ноги и пойти у него почему-то не было. Наконец, произошло касание, - сознание Джуда регистрировало все происходящее со стороны, как наблюдение диспетчера за гибелью самолета. Он спланировал лицом вниз в ворох мокрых старых бумаг и замер, слыша приближавшийся топот и ритмичные возгласы демонстрантов. Джуд лежал, полностью парализованный внезапно навалившейся усталостью, не в силах сделать даже малейшего движения. Ему было глубоко безразлично, когда по его телу ожесточенно замолотили шесты, а толпа завизжала от предвкушения крови. Потом ужасная тяжесть обрушилась ему на голову, черепная коробка треснула, и ее содержимое соскользнуло вниз по лицу. Джуд с удивлением отметил, что мозговое вещество очень быстро остывает на воздухе, образуя липкую вонючую массу. Здесь сон закончился, и Джуд постепенно пришел в себя, обнимая пропитанную пьяной холодной блевотиной подушку и постанывая от судорог, которыми выламывало затекшее в неудобном положении тело. x x x Прежде, чем нырнуть в океан, Густав пристально вгляделся в его спокойную поверхность. Генетики наделали столько чудес за позапрошлую войну, что временами приходилось проявлять особую осторожность. Одним из наиболее эффективных видов оружия, разработанных ими, был акуляр - гибрид гигантского кальмара и акулы, достигавший пятнадцати метров в длину, имевший щупальца толщиной в два метра и туловище, заканчивавшееся колоссальной акульей мордой с пятью рядами мощных зубов. Неожиданно выныривая из воды, акуляры оплетали парусники экологов своими конечностями и принимались, словно жернова, перемалывать корпус корабля неутомимо работающими челюстями. После войны оставшиеся на воле экземпляры расплодились и иногда забредали в прибрежную зону, где, затаившись на подходе к бухтам, закусывали купальщиками. Хотя Густав и не увидел на этот раз щупальца-перископа, обычно подымаемого акуляром над водой, он не был уверен, что вчерашний мальчик не оказался десертом, надкушенным и выплюнутым. Убедившись, что водная гладь не таит в себе опасностей, Густав с разбега нырнул и поплыл, касаясь животом дна. Он умел надолго задерживать дыхание и слегка этим гордился, пугая на пляже посторонних своими долгими погружениями. Под водой он всегда открывал глаза. Отодвинув рукой цветастую медузу, Густав обогнул большой, покрытый водорослями камень и неожиданно увидел другой валун, еще крупнее, которого раньше здесь не замечалось. Всю прошлую неделю бушевал шторм, и эту глыбу вполне могло затащить волнами. Густав решил исследовать явление поближе и, всплыв, набрал побольше воздуха в легкие. Берег был недалеко, а глубина - умеренной, метра четыре, но у Густава немного разболелись уши, когда он устремился на дно. Подобравшись к камню поближе, прямо перед собой, на расстоянии вытянутой руки Густав увидел полуприкрытый веком задумчивый глаз размером с обеденный стол и ощутил, как сердце ушло куда-то вниз. Ни в коем случае не желая прерывать ход мыслей подводного визитера, он как можно незаметнее сдал назад, после чего со скоростью бешеного дельфина вернулся на берег. Выпрыгнув из воды, он еще несколько метров, не останавливаясь, пролетел по песку и затем упал, тяжело дыша. Густав понятия не имел, какое именно генетическое изделие заползло медитировать в их бухту, но за свою жизнь твердо усвоил, что с крупноразмерными достижениями современной техники лучше не связываться. По окрестностям со множеством вариаций ходили жизнерадостные истории о том, как одна семья решила покататься на лодке, они уже довольно далеко отплыли, и тут вдруг младшая дочка говорит отцу: "Папа, смотри, какой красивый голубой глазик высунулся из воды!.." Густав прикидывал, что если сложить всех жертв морских монстров, о которых он наслышался со времени переезда в Кантабиле, то баланс жителей в поселке и далеко за его пределами был бы безнадежно отрицательный. Участок Анд, где обитали Густав и Эвелина Эшер, после всемирного затопления представлял собой достаточно узкую и обрывистую горную цепь высотой до трех километров, с изрезанным многочисленными заливами и лагунами побережьем. Неподалеку мирно дымился вулкан Майпо, изредка налетали тайфуны, но народ жил относительно счастливо хотя бы уже потому, что война закончилась, и новых не предвиделось. Было и так ясно: рано или поздно все вымрут, и воевать не имеет смысла. Каждый знал своих соседей как облупленных, по тысяче раз перебывав друг у друга в гостях, переспав со всеми женами, мужьями и детьми. Никто не надеялся на появление новых знакомых, и хотя по обе стороны горного хребта было основано еще несколько достаточно крупных колоний, добраться к ним можно было только на велосипеде (другие средства передвижения пришли в негодность), петляя по узким тропам и преодолевая крутые перевалы с риск
Категория
Фильмы и анимация
Теги
童話, 朗読
Комментариев нет.